antizoomby (antizoomby) wrote,
antizoomby
antizoomby

Category:

Я похоронен заживо в мичиганской тюрьме.


Это не преувеличение, я похоронен заживо в мичиганской тюрьме строгого режима Маркетт. Я заперт в клетке без окон, размером 10 на 8 футов, в течение 24 часов в сутки. Через день в течение одного часа мне разрешают делать зарядку и принимать душ в наручниках и с цепью вокруг живота. Мне не разрешают общаться с другими, как и участвовать в образовательных, профессиональных и трудовых программах. Всю еду приносят в клетку. Мне запрещено звонить по телефону. И хотя мне разрешены встречи с родными 1-2 часа в месяц – все они проходят через стеклянную перегородку, и Маркетт находится в 455 милях от моего родного Детройта. У родных и друзей мало возможностей навещать меня. Во всех смыслах, я мёртв, если не считать психозы и отчаяние. Это пытка.

Эти условия продолжаются более семи месяцев, без надежды на избавление. Это жестокое, строгое и безнадёжное одиночное заключение. В постоянной изоляции, день за днём, месяц за месяцем, нет ничего естественного и гуманного. Исследователям и борцам за отмену одиночного заключения давно известно, что даже относительно короткая изоляция, ограничивающая общение и жизненные функции, оказывает вредное, и даже катастрофическое воздействие на психику. В такой ситуации люди часто впадают в психическое оцепенение или «туманное состояние», в котором снижается концентрация внимания и быстрота реакции. Многие мужчины в нашей тюрьме прибегают к членовредительству, некоторые едят собственное мясо.

В блоках одиночного заключения часто можно услышать безумные вопли мужчин, которые больше не могут терпеть это. Из-за решёток каждой клетки вопят измученные души. Ногти царапают стены. Объединённые раковины и туалеты грохочут. Наши железные койки прикручены болтами к полу. Свет никогда не выключается. Это скоро начинает пугать. Пропадает аппетит, возникает бессонница, раздражительность, эмоциональный упадок, депрессия, паранойя и неконтролируемая злость, которая может перерасти в исступление.

Несколько парней на моём ярусе три дня ругались, обещая убить друг друга, как только появится возможность – и всё из-за пары носков, которые потерялись в прачечной. Такое происходит постоянно. Конечно, безумная концентрация внимания на паре потерянных носков – не самое худшее. Многие сами себя обмазывают калом. Они бормочут и целыми днями и ночами издают бессвязные крики. Они калечат и едят сами себя. Первые две недели в одиночке я провёл рядом с белым стариком в инвалидном кресле, который постоянно бормотал, что устал, и пусть его повесят или он сам себя убьёт. Высокий уровень такого отчаяния и безнадёжности должен привлечь внимание администрации и медицины, но этого почти не бывает. Два моих соседа недавно пытались совершить самоубийство.

Не все заключённые одиночек ведут себя также. В некоторых случаях, психический и физический ущерб не столь заметен. Уныние и отчаяние может возникнуть раньше или позже. Но никого не лечат. Я не знаю таких случаев. Психические проблемы, возникающие в условиях ограничения общения и жизненных функций, нельзя просто отбросить. Чтобы поддержать себя, я часто повторяю слова Виктора Франкла: «Жизнь имеет смысл в любых условиях, даже в самых несчастных». Я пытаюсь поверить в это. Прежде чем начать писать, я снимаю покрывало и одеяло с куска рифленой резины, которую называют матрасом, и складываю его пополам, чтобы писать на нём. То же самое я делаю с подушкой, которая отличается от матраса только размером, используя её в качестве подставки под колени. Писать, стоя на коленях – самая удобная позиция. Я делаю несколько глубоких вздохов, вытираю холодный пот с лица и разминаю кисти рук. Писание резиновой «безопасной ручкой» приводит к судорогам и опухолям. Боль становится мучительной и изнурительной. Мне хочется сдаться ещё до начала писания.

Тюремная администрация оправдывает все виды «техники безопасности» в одиночном заключении патогенной обстановкой, заявляя, что тюрьма нуждается в ограничении агрессивного поведения и напряжённости для принуждения к послушанию заключённых. Однако, эти оправдания противоречат реальности. Разве можно ограничить напряжённость, сокращая пространство в тюрьме? Более вероятно, что заключённый в одиночке не только становится агрессивнее, но и передаёт эту агрессию другим, вызывая ещё большую напряжённость. Из-за этого возникают симптомы посттравматического стресса (болезненные воспоминания, хроническая гиперчувствительность, чувство безнадёжности), а также нетерпимости к социальному общению.

Все эти проблемы толкают человека к рецидивизму. Действительно, свыше двух третей бывших заключённых повторно арестовываются в первые три года, и множество заключённых, прошедших через одиночки, быстро возвращаются в тюрьмы. После выхода из одиночного заключения, у людей остаётся психическая травма, которая мешает им приспособиться даже к остальным заключённым; при выходе из тюрьмы эта проблема только обостряется. В своих письмах друзья спрашивают меня о самочувствии. Я всегда отвечаю: «Отлично». Хотя я искренен, я сам сомневаюсь в правдивости этой фразы. Никто здесь не признаёт психические проблемы и стресс из-за строгих условий одиночного заключения. Я считаю, что отказ признавать эти проблемы – реакция на стремление тюремщиков «сломить» нас одиночным заключением. Если мы признаем, что одиночка сказывается на нашей психике, нам станет ещё сложнее.

И не только заключённые боятся признать психические проблемы одиночного заключения – тюремщики тоже не любят этого делать. Решётки негативно влияют и на заключённых и на тюремщиков. Это очень важный вопрос – страдают все, кто входит в эту среду. Тюрьмы не решают общественных проблем, напротив они создают новые и более сложные проблемы. Эта цепная реакция наносит психологический вред всем. Мои друзья спрашивают, как они могут мне помочь. Книги и письма помогают справиться с монотонностью, одиночеством и бездельем. Но я рассматриваю своё заключение не только с личной, но и с общественной точки зрения. Спасение отдельных заключённых одиночек не принесёт справедливости. Это коллективная, а не индивидуальная проблема. Нужно понимать, что одиночное заключение – это пытка. И каждый день тысячи заключённых всех штатов страдают от этих пыток, на фоне минимального общественного внимания.

Мои друзья и другие люди могут принять участие в борьбе с одиночным заключением, рассказывая всем, что пытки существуют не только в других странах, но и в нашей стране под прикрытием криминального «правосудия». В американских тюрьмах пытки под маской «техники безопасности» становятся повседневной нормой. Необходимо понять: «в чьих интересах действует система одиночной изоляции»? Кому это выгодно и кто за это платит? Кто скрывает проблемы тюремного заключения и его жертв? Надеюсь, что эти мои строки помогут в решение этой проблемы. Одиночное заключение – это трагическая проблема. Это страшная проблема. Когда вы почувствуете боль, которую мы постоянно испытываем, понимая, что никто не сможет остановить эту боль, вы поймёте нас. В этих условиях соблазн самоубийства очень силён. Не обманывайте себя: одиночное заключение – это пытка.


Источник: I Am Buried Alive in a Michigan Prison, Lacino Hamilton, truth-out.org, April 01, 2018.

Tags: США, демократия, тюрьмы
Subscribe

Posts from This Journal “тюрьмы” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments