antizoomby (antizoomby) wrote,
antizoomby
antizoomby

Categories:

Американская частная тюрьма с точки зрения надзирателя (2).


Заключенные собираются во внутреннем дворе блока «Ясень».

«Тут никакого порядка»

В основном, во время нашего обучения ничего не происходит. В некоторые дни мы проводим на занятиях лишь по два часа, после чего нам приходится сидеть и ждать, когда наступит 16:15. Мы убиваем время, обсуждая жизни друг друга. Я по большей части стараюсь держаться незаметно, но, когда забываюсь и описываю недавно предпринятый мной туристический поход по Калифорнии, одна из курсантов всплескивает руками и восклицает: «Что ты здесь забыл?!» Я стараюсь никогда не врать, а вместо этого спасаюсь общими фразами вроде «Я приехал, чтобы работать» или «Никогда не знаешь, куда тебя занесет жизнь», и никто не лезет дальше.

Мало кто из моих собратьев-курсантов забирался дальше соседней Оклахомы. Они сравнивают города, обсуждая численность их населения и качество расположенных в них «Уолмартов». Бóльшая часть курсантов — молодежь. В перерыве они едят конфеты, пишут свои имена вычурными почерками на белой доске и разговаривают о различных способах словить кайф.
Коренастой и рыжей мисс Дусэ давно за 50. Она считает, что, если бы детей заставляли читать Библию в школах, в тюрьмах было бы меньше народа; при этом она втыкает иголки в куклу вуду, чтобы воздать по заслугам обидчику. «Я нахожу что-то в обеих религиях», — приговаривает она. Дусэ живет в кемпинге с дочерью и внуками, а на этой работе надеется скопить на двухмодульный трейлер.

На протяжении многих лет она работала на лесопилке в Уиннфилде, однако прогрессирующая астма заставила ее бросить работу. В этом году ее несколько раз госпитализировали, а однажды она чуть не умерла. «Они не хотят, чтобы я даже об этом говорила», — шепчет она, наклоняясь и вытаскивая ингалятор из кармана. — «Я не должна этого делать, но по-прежнему продолжаю. Им не удастся заставить меня прекратить». Она делает длинную затяжку от сигареты.

Мисс Дусэ и прочие, на класс старше меня, отправляются в головной офис, чтобы получить чеки за первые две недели работы. Они возвращаются; у одного из юных курсантов мелко трясутся плечи. Он объясняет, что получил чек на 577 долларов за вычетом 121 долларов налога.

«Черт. Обидно», — говорит он.
Мисс Дусе сообщает, что из её чека они удержали 114 долларов.
«У тебя они вычли меньше?!» — восклицает молодой курсант.
«Я за-му-жем!», — пропевает она. — «У меня ре-бе-нок».

С виду мисс Дусэ выглядит довольной и самоуверенной, однако на самом деле она уже вносит мысленные поправки в свои мечты. На смену двумодульному трейлеру, в котором, как она воображала, могли бы носиться ее внуки, приходит одномодульный. Она надеется, что сможет скопить $5 000 на дом на колесах.

Учреждения ССА

После того, как проведенное в безделье утро закончилось, координатор сообщает нам, что мы можем пойти в спортзал и посмотреть на выпускной заключенных, окончивших курсы по торговле. Осужденные и члены их семей бродили вокруг столов, уставленных тарелками с фруктами и чашами с фруктовым пуншем. Один из них предлагает мисс Стирлинг кусок «Красного бархата».

Я стою с Коллинсвортом, 18-летним курсантом, чье пухлое детское лицо скрывается за каштановой бородой и жалким подобием челки. До CCA Коллинсворт работал в Старбаксе. Когда он переехал в Уиннфилд, чтобы помочь семье, эта работа стала первой, которую он смог получить. Однажды Коллинсворта чуть не выгнали из класса после того, как он в шутку пригрозил заколоть Такера пластиковым учебным ножом. Он хвастался передо мной тактикой взаимодействия с заключенными, которой он обучился у опытных охранников. «Просто страви их друг с другом, и дело в шляпе», — рекомендует он. Он рассказывает мне, что, по словам одного из охранников, заключенные говорят смутьянам: «„Я тебя изнасилую, если еще раз выкинешь что-то подобное“. Или еще что-нибудь в таком же духе».

Пока мы с Коллинсвортом стоим на месте, вокруг собирается группа заключенных, которые хотят посмотреть на наши часы. Один из них, в смятой набекрень серой шапке, предлагает купить их у нас. Я сразу отказываюсь; Коллинсворт сомневается. «Сколько тебе лет?» — спрашивает его заключенный.

— Никогда не догадаешься, — отвечает Коллинсворт.
— Боже, все эти фальшивые фразочки. Лучшее, что ты можешь сделать — познакомиться с народом, который живет в этом местечке.
— Я понимаю, это твой дом. А я здесь на работе.
— На 12 часов в день твой дом тут! Хватит чушь нести. Ты проведешь тут половину моего срока. Готов к этому?
— Похоже на правду.
— Никаких „похоже“. Если впишешься, будешь тут торчать 12 часов в день.

Он говорит Коллинсворту не заморачиваться с записыванием проступков заключенных. «Тебе недостаточно платят, чтобы этим заниматься». Кажется, что Коллинсворт разрывается, пытаясь выбрать, кого впечатлить: меня или заключенного. Наконец, он говорит, что будет записывать только серьезные нарушения, как, к примеру, хранение наркотиков.

«Наркотики?! Не парься». Заключенный говорит, что недавно его поймали с примерно 57-ю граммами «моджо», синтетической марихуаны — любимого наркотика в Уинне. По его словам, охранники закрывают на это глаза. Они «не прикасаются к этой хрени», — говорит он.

«Я тебе отвечаю, тут не такое местечко. Ты не можешь просто прийти и начать все менять. Лучше двигай по течению. Получай свои дохера легкие денежки и топай домой»

— Я здесь, чтобы делать свою работу и заботиться о семье. Я не собираюсь носить сюда всякую дрянь, потому что даже если меня не поймают однажды, всегда есть шанс, что это случится в следующий раз.
— Да не. Нет никакого шанса. Ни разу не слышал, чтобы они принимали тех, кто знает как всё делается. Не-а. Я знаю чувака, который до сих пор барыжит. Уже шесть лет как. Легкота, — говорит он, глядя на Коллинсворта.

Члены семей заключенных выходят из боковых дверей. Спустя пару минут после ухода посетителей раздается крик тренера: «Всем заключенным пройти на трибуны!» Один из заключенных демонстративно кидает свой сертификат в мусорную корзину. Другой поднимает подиум над головой и носится с ним по всему спортзалу. Тренер в отчаянии кричит на мешанину собравшихся в зале людей.

«Видишь этот хаос?», — обращается к Коллинсворту заключенный в шапке. — «Если бы ты был в других тюрьмах, то видел бы, какой там порядок. А здесь полный раздрай. Этой сучкой рулят заключенные, сынок».
Неделю спустя Такер говорит нам прийти пораньше, чтобы заняться обыском. Небо едва начинает светлеть, когда в 6:30 я и другие курсанты собираемся на дорожке. Коллинсворт рассказывает нам, что еще один заключенный предложил купить его часы. Коллинсворт назвал цену в 600 долларов; заключенный отказался.

— В любом случае, не продавай, — предупреждает его мисс Стирлинг. — Ну получишь ты за них 600 долларов, но если они узнают, зарплаты тебе не видать.
— Да ладно, на самом деле я бы не стал этого делать. Я просто сказал про 600 долларов, потому что знаю, что у них нет таких денег.

«Бля», — произносит грузный чернокожий курсант по имени Уиллис. Он у нас главный эксперт по тюремной жизни. По его словам, он отсидел 7,5 лет в тюрьме Техаса, но не признается, за что. (CCA нанимают бывших уголовников, которых они не считают опасными; заведение утверждает, что прошлое всех охранников в Уинне перепроверяется в DOC.) «Чувак мне фотки показывал», — говорит Уиллис. — «У них там есть деньги. Есть там один чел — только ничего не рассказывайте — у него тысяч 6-8 долларов. Они в карты их выиграли. Играли на мелочевку и всякое такое дерьмо».

Колинсворт подпрыгивает от нетерпения. «Чувак, я найду себе такие карты! О да. И в отчете об этом писать не буду».
По правилам, заключенным разрешается хранить деньги только на специальных тюремных счетах, а тратить их можно только в столовой. На эти счета поступает зарплата тех заключенных, кто устраиваются в тюрьме на работу — плата варьируется от 2 центов в час для посудомойщиков до 20 на должности оператора швейной машины на ткацкой фабрике Уинна. Деньги на счета также могут вносить члены семей.

Предоплаченные карты с наличными, о которых говорил Уиллис, называют Зелеными точками, и они представляют собой валюту подпольной тюремной экономики. Их покупают кореша с воли, после чего передают номера счетов в закодированных сообщениях или во время посещений. Заключенные с контрабандными телефонами могут заниматься этим сами — покупать карты и отдавать клочки бумаги в качестве платы за наркотики, телефоны и прочее.
Мисс Стирлинг признается, что один из заключенных подарил ей на Рождество номер карты. «Я такая: черт! Мне нужны новые часы от Michael Korse. И сумочка. И новые джинсы».

«Был там один чудак в „Кизиле“», — вспоминает она. — «Подошел к решетке и показал мне пачку свернутых банкнот по 100 долларов каждая, и она была вот такого размера — Стирлинг изображает руками пачку наличных в десять сантиметров толщиной. — А я такая: я никому ничего не скажу».
— Черт! Я бы его обыскал к херам, — ответил Коллинсворт. — И плевать, что он крутой.
— У него был телефон, — продолжает мисс Стирлинг, — и он такой: у меня нет времени прятать его. Теперь буду носить в открытую. Мне реально похуй.

Такер велит нам следовать за ним. Все утро мы обыскиваем камеры. В 11, когда мы заканчиваем, все валятся с ног от усталости. «Меня не бесит, что нам пришлось заниматься обысками. Меня бесит, что мы ничего не нашли», — говорит Коллинсворт. Кристиан вытаскивает из кармана клочок бумаги и демонстративно зачитывает серию цифр. «Это Зеленая точка», — заявляет он. Кристиан передает бумажку одному из курсантов, белой женщине средних лет. «Оставь это себе, — говорит он ей. — У меня их и так полно». Она робко улыбается.

«Мы отвоюем этот блок»

«Добро пожаловать в адскую дыру», — так меня впервые поприветствовала женщина-охранник в блоке с сегрегацией. Через несколько дней мы с Коллинсвортом и Рейнольдсом возвращаемся в «Кипарис», чтобы попрактиковаться на примере местных охранников. Щелчок металлической двери, и мы погружаемся в какофонию криков и ударов по железу. Гудит сирена, в воздухе стоит сильный запах дыма.

На одной из стен красуется фреска, изображающая тюрьму, окруженную темными горами и грозовыми тучами, с молниями, бьющими в сторожевые башни. Над всем этим парит огромный белоголовый орлан с наручниками в когтях. В конце длинного коридора с камерами стоит охранник в черной SWAT-подобной форме, с перцовым ружьем в руках. Другой человек в черном вытаскивает куски выгоревшего матраса из камеры. В «Кипарисе» могут содержаться до 200 заключенных; в большинстве камер площадью два с половиной на два с половиной метра они сидят по двое. Камеры похожи на склепы. Многие освещаются единственной лампочкой из коридора. В одной из них заключенный стирает одежду в унитазе.

«Как дела?» — с улыбкой спрашивает белый мужчина, одетый в повседневно-деловой костюм. Он вцепляется в мою руку. — «Спасибо, что пришли». Помощник главного надзирателя Паркер — новичок в CCA, но один раз он работал на той же должности в федеральной тюрьме. «Я знаю, сейчас тут беспорядок, но вы поймете, что к чему. Мы отвоюем этот блок. Не через час, конечно, понадобится время, но в конце концов мы его отвоюем», — уверяет он меня. Видимо, в блоке с сегрегацией уже некоторое время царит анархия, так что в штабе решили послать SORT из другого штата, чтобы вернуть его под контроль. Группы SORT готовят подавлять бунты, спасать заложников, извлекать заключенных из камер и нейтрализовывать наиболее опасных из них. Они вооружены «менее летальными» средствами, вроде пластиковой картечи, щитов под напряжением и снарядов с перцем чили, взрывающихся от столкновения.

До меня доходит запах фекалий, который быстро становится невыносимым. На одном из уровней коричневая жижа вытекает из бутылки на пол. Повсюду разбросана еда, куски бумаги и мусора. Я замечаю закопченную банку из-под Колы, из которой торчит кусок ткани, вроде запала. «Я пользуюсь своим право на политические высказывания!» — кричит один из заключенных. — «Я сражаюсь за свои права. Хахахаха! В этой тюрьме образцовый беспорядок. Бля, да вы тут нихера не организованы».
— Поэтому мы здесь. Мы это изменим, — отвечает боец SORT.
— Нихуя вы не измените — отвечает ему заключенный. — У них нихрена для нас нет. Ни работы. Ни личного времени. Мы в камерах весь день сидим. И что, по-вашему, случается, когда делать нечего? Поэтому мы и раскидываем все это дерьмо по уровню. Что еще нам делать? Знаешь, как мы заставляем охранников нас уважать? Мы их бесим. Другого способа нет. Либо так, либо на пол их кидать. Так они будут нас уважать.

Я спрашиваю одного из обычных охранников, одетых в белые рубашки, о том, как проходит обычный день в сегрегации. «Честно говоря, обычно мы весь день сидим за этим столом», — отвечает мне он. Они должны каждые 30 минут проходить все восемь уровней с проверками, но, по его словам, они никогда этого не делают. (Как меня заверили в CCA, до моего сообщения там не знали о том, что охранники в Уинн пропускают проверки.)

Коллинсворт бродит вокруг с улыбкой до ушей. Он учится выводить заключенных из камер для дисциплинарного суда, который проводится в «Кипарисе». Он должен надеть на них наручники через отверстие в решетке, а потом сказать охраннику в конце уровня, чтобы тот удаленно открыл ворота. «Ну нахер, я из камеры не выйду!» — орет на него заключенный. — «Тебе придется звать SORT, чтобы они выковыривали меня отсюда. Мы так развлекаемся по утрам. Я из вас всех дерьмо выбью». Заключенный забирается на решетку и стучит по металлу над дверью камеры. Звук эхом отдается в цементном коридоре.

Коллинсворт и охранник, за которым он ходит, вытаскивают другого заключенного из камеры. Тот пытается идти вперед, пока охранник его держит. «Если этот ублюдок начнет вырываться, он у меня с бетоном поцелуется», — заверяет охранник Коллинсворта.
«Мне, можно сказать, хочется верить, что он начнет», — счастливо говорит Коллинсворт. — «Это было бы весело!»

Я тоже вывожу заключенных из камер, и прохожу с каждым несколько метров до места дисциплинарного суда, держа руку вокруг его локтя. Один из них вырывается. «Чё ты тащишь меня, брат?!» — кричит он, разворачиваясь, чтобы встать со мной лицом к лицу. Офицер SORT подбегает и хватает его. Мое сердце бьется как бешеное.

Один из офицеров в костюме отводит меня в сторону. «Эй, не позволяй этим ребятам тебя шпынять, — говорит он. — Если он вырывается, ты говоришь ему „Не сопротивляйся“. Если заключенный продолжает вырываться, у нас есть право ударить его по ноге и бросить на бетон».

Заключенный кричат на меня, пока я иду по уровню. «У него походка с подвывертом. Мне нравятся щёлки в твоих ушах. Иди сюда. Подставь мне эту задницу!»
Во время обеда Коллинсворт, Рейнольдс и я возвращаемся в учебное помещение. «Мне тут нравится, — мечтательно говорит Коллинсворт. — Это прям целое сообщество».


Источник: My four months as a private prison guard, Shane Bauer, Mother Jones, July 2016.
Перевод: Как я 4 месяца проработал охранником в частной тюрьме, Георгий Лешкашели, Кирилл Козловский, Екатерина Евдокимова, Влада Ольшанская, Артём Слободчиков, Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Егор Подольский, Роман Вшивцев, Сергей Разумов, Оля Кузнецова, Алина Халфина, Юрий Гаевский, Полина Пилюгина, Дмитрий Грушин, Никита Пинчук, Александр Поздеев, July 2016.

Все части: (1), (2), (3), (4), (5), (6), (7), (8), (9).
Tags: СМИ, США, бедность, демократия, кризис, медицина, наркотики, неолиберализм, преступность, статистика, тюрьмы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments