antizoomby (antizoomby) wrote,
antizoomby
antizoomby

Categories:

Американская частная тюрьма с точки зрения надзирателя (1).

Глава 1: «Этой сучкой рулят заключенные»

«Были ли у вас когда-нибудь бунты?» — спрашиваю я по телефону у кадровика из тюрьмы, которой управляет Американская корпорация исправительных учреждений (Corrections Corporation of America, ССА).
«Последний был два года назад», — отвечает он.
«Да, но это были пуэрториканцы!», — слышится женский голос на заднем плане. — «Мы от них избавились».
«Когда вы можете приступить?» — спрашивает мужчина.
Я отвечаю, что мне надо подумать.
Я перевожу дыхание. Действительно ли я стану надзирателем? Теперь, когда это может произойти на самом деле, это пугает и кажется немного чересчур.

Я начал подавать заявки на работу в частных тюрьмах, потому что хотел узнать внутреннее устройство индустрии, в которой содержится 131 тысяча заключённых из 1,6 миллионов американцев, сидящих в тюрьмах. Журналисту практически невозможно заглянуть внутрь уголовно-исполнительной системы без ограничений. Если репортеров и пускают в тюрьмы, то обычно только для тщательно регулируемых экскурсий и контролируемых интервью с заключенными. Частные тюрьмы в этом плане особенно закрыты. Зачастую на их внутреннюю документацию не распространяются законы об открытом доступе к информации; ССА выступала против закона, согласно которому доступ к информации, которую предоставляют государственные тюрьмы, также должен был быть открыт и в частных. И даже если бы я смог получить нецензурированную информацию от заключенных в частных тюрьмах, как бы я смог ее проверить? Я раз за разом возвращался к этому вопросу: существует ли иной способ увидеть, что действительно происходит внутри частной тюрьмы?

ССА явно горели желанием предоставить мне шанс присоединиться к их команде. В течение двух недель после того, как я подал заявку через интернет, использовав свое настоящее имя и личную информацию, несколько тюрем ССА связались со мной, некоторые не один раз.

Их не интересовали детали моего резюме. Они не спрашивали про мой опыт работы или о том, где я сейчас работаю, не интересовались Фондом национального прогресса, издательством Mother Jones, или о тем, почему кто-то, пишущий об уголовном процессах в Калифорнии, захотел переехать в другой конец страны, чтобы работать в тюрьме. Они даже не спросили меня об аресте за кражу в магазине, совершенную мной в 19 лет.

Когда я звоню в исправительный центр Уинн в Уиннфилде, штат Луизианна, у женщины из отдела кадров, ответившей на звонок, веселый голос с привлекательным южным акцентом: «Мне стоит сказать вам прямо, что зарплата всего $9 в час, но тюрьма расположена в центре национального заповедника. Вы любите охоту и рыбалку?»

— Я люблю рыбалку.
— Здесь много мест для рыбалки, и местные любят охотиться на белок. Вы когда-нибудь охотились на белок?
— Нет.
— Я думаю, что вам понравится Луизиана. Я знаю, платят немного, но говорят, что вы можете подняться от надзирателя до начальника тюрьмы всего за 7 лет! Гендиректор компании начинал с надзирателя.

В конце концов, я выбираю Уинн. В Луизиане не только самый высокий процент заключенных в мире, — более 800 заключенных на 100 000 жителей — но Уинн также является старейшей частной тюрьмой общего режима в Америке.
Я звоню в отдел кадров и говорю, что согласен.
«Это и ежу было понятно!» — отвечает женщина.
Я прохожу проверку за 24 часа.

Две недели спустя, в ноябре 2014 года, отрастив козлиную бородку, вынув тоннели из ушей и купив разбитый пикап Dodge Ram, я приезжаю в Уиннфилд, почти ничего не производящий городок с населением 4 600 человек в трех часах езды от Батон-Руж. Я проезжаю мимо бывшего мексиканского ресторана, переделанного в придорожное кафе, в котором подают дайкири людям, возвращающимся домой с работы, и дальше вниз по улице из рухнувших деревянных домов, пустых, за редким исключением собак на цепи. Здесь около 38% семей живут за чертой бедности, медианный доход — $25 000. Местные жители гордятся тем, что трое губернаторов штата родились в Уиннфилде. Чуть меньше они гордятся тем, что шериф Уиннфилда был осужден за торговлю метамфетамином.

В двадцати километрах от города находится исправительный центр Уинн, расположенный посреди национального заповедника Кисатчи — двух с половиной тысяч болотных сосен, пересеченных грунтовыми дорогами. Я еду по лесу, и тюрьма появляется из тумана. Вы могли бы принять унылый массив цементных зданий и металлических ангаров за фабрику, расположенную в довольно странном месте, если бы не знак, вроде тех, что ставят в бизнес-парках, с логотипом ССА в виде головы белоголового орлана внутри буквы «А».

На входе женщина-охранник лет шестидесяти на вид, с пистолетом в поясной кобуре, просит меня заглушить мотор машины, открыть двери и выйти наружу. Высокий мужчина с суровым лицом подводит немецкую овчарку к кабине моего пикапа. У меня колотится сердце. Говорю женщине, что я новый курсант, прибыл, чтобы пройти четырёхнедельное обучение. Она направляет меня к зданию за пределами тюремного забора.
«Удачи, малыш», — говорит она, когда я выезжаю за ворота. Я выдыхаю.


Старший репортер Mother Jones Шейн Бауэр (на фотографии выше в униформе охранника частной тюрьмы) ранее писал об одиночном заключении, милитаризации полиции и ситуации на Ближнем Востоке. Он вместе с Сарой Шурд и Джошуа Фатталом является автором книги A Sliver of Light, описания двух лет своего заключения в иранском плену. Фото: Джеймс Уэст

Я паркуюсь, нахожу класс и сажусь вместе с пятью другими кадетами.
«Нервничаешь?» — спрашивает у меня молодой афроамериканец. Я буду называть его Рейнольдс. (Я изменил имена и клички людей, которых встретил в тюрьме, если не указано иного).
«Немного, — отвечаю я, — А ты?»
«Не, я бывалый, — отвечает он. — Я видел убийства. Мой дядя убил троих, мой брат в тюрьме, и двоюродный брат тоже»

ССА УПРАВЛЯЕТ 61 УЧРЕЖДЕНИЕМ НА ТЕРРИТОРИИ США
В том числе 34 тюрьмами штатов, 14 федеральными тюрьмами, 9 центрами временного размещения нелегальных иммигрантов и 4 тюрьмами краткосрочного заключения.
Она является собственником 50 из них.
В 38 из них содержатся только мужчины, в 2 — женщины, в 20 — заключённые обоих полов, в 2 — только женщины и в 1 — женщины и дети.
17 расположены в Техасе, 7 — в Теннесси, 6 — в Аризоне.


На его руках хорошо видны шрамы. Один, по его словам, получен в результате перестрелки в Батон-Руж. Другой — в уличной драке в Уиннфилде. Он ударил кого-то в лицо локтем, а получил нож в спину. «Это была какая-то гангстерская разборка». Он говорит, что ему просто нужна работа на несколько месяцев, пока не начнется учёба в колледже. Ему надо кормить ребенка. Ещё он хочет приобрести колонки в машину. Ему сказали, что он может работать на выходных, поэтому он, скорее всего, будет приходить каждый день. «Буду получать толстую пачку налички», — мечтательно говорит он, после чего кладет голову на стол и засыпает.

Начальница отдела кадров заходит и отчитывает Рейнольдса за сон. Он приободряется после ее слов о том, что если мы приведем друга работать сюда, то получим 500 баксов. Она дает нам набор других советов: не ешьте еду, которую дают заключенным; не занимайтесь с ними сексом, иначе вам грозит штраф в $10 000 или лишение свободы на срок до 10 лет в тюрьме строгого режима; старайтесь не болеть, потому что больничный нам не оплачивается. Если у нас есть друзья или родственники среди заключенных здесь, мы должны доложить об этом. Она раздает магнитики на холодильник с номером горячей линии, которой мы должны воспользоваться, если почувствуем суицидальные порывы или начнем ссориться с близкими. У нас есть право на три бесплатные консультации.

Я прилежно все записываю, пока начальница включает видео, в котором гендиректор компании Дэймон Хайнингер рассказывает о том, какая это замечательная возможность — стать тюремным охранником в ССА. В прошлом сам охранник, в 2015 году он заработал 3,4 миллиона долларов, почти в 20 раз больше, чем директор Федерального бюро тюрем за тот же период. «Возможно, вы новичок в ССА, но мы нуждаемся в вас. Нам нужен ваш энтузиазм. Нам нужны ваши блестящие идеи. В академии я чувствовал дух товарищества. Я чувствовал и тревогу тоже. Это совершенно нормально. Еще я чувствовал огромное воодушевление».

Я оглядываюсь. Ни один человек — ни недавний выпускник школы, ни бывший менеджер в Walmart, ни медсестра, ни мать близнецов, которая вернулась в Уинн после 10 лет в McDonald’s, которая при этом какое-то время прослужила в вооруженных силах, — не выглядит воодушевленным.
«Мне кажется, это не для меня», — говорит один из кадетов, работник почты.

«Не бежать!»

На следующий день я просыпаюсь около 6 утра в квартире соседнего с Уиннфилдом городка, где я решил жить, чтобы снизить шансы встретить кого-то из охранников тюрьмы в нерабочее время. Волнение отдается дрожью в теле, когда я складываю ручку-диктофон в карман рубашки.

В тот день на занятиях нам рассказывают о применении силы. Инструктор-афроамериканец средних лет, которого я буду называть мистер Такер, заходит в класс, его черные форменные брюки заправлены в начищенные до блеска черные берцы. Он — командир Группы реагирования особого назначения (Special Operations Response Team, SORT), силового подразделения тюрьмы, наподобие полицейского SWAT (Special Weapons And Tactics, подразделения в американских правоохранительных органах, которые используют лёгкое вооружение армейского типа и специальные тактики в операциях с высоким риском. Российский аналог — СОБР — прим. Newочём) «Что вы сделаете, если заключенный плюнет вам в лицо?» — спрашивает он. Некоторые кадеты отвечают, что они напишут на него докладную. Одна из присутствующих, женщина, проработавшая в пенетенциарной системе более 13 лет и проходящая ежегодную переподготовку, говорит: «Я бы захотела его ударить. В зависимости от того, где находятся камеры, я бы, возможно, его ударила».

Мистер Такер делает паузу, чтобы подождать, ответит ли еще кто-нибудь. «Если вы по характеру готовы отпиздить того, кто плюнет вам в лицо, ты вы его отпиздите нахер», — медленно вещает он, шагая по классу. — «Если заключенный ударит меня, я ударю его в ответ. Мне вообще похер, работают ли камеры. Если заключенный плюнет на меня, у него будет очень херовый день, я гарантирую это». Мистер Такер объясняет, что мы должны вызывать подмогу при любой угрозе противостояния с заключенным: «Если карлик плюнет на вас, угадайте что? Вы всё равно должны вызвать подмогу. Вы не должны драться один на один с кем-либо. Точка. Вне зависимости от того, можете ли вы с ним справится или нет. Черт, если у вас проблема с карликом, вы зовете меня. Я вам помогу. Мы вдвоем выбьем из него всю дерьмо».

Он спрашивает нас, что мы должны сделать, если увидим, как два заключенных пытаются достать друг друга заточками.
«Я, наверное, позову кого-нибудь», — предполагает один из кадетов.
«Я буду стоять и кричать „Прекратите“», — отзывается бывалая надзирательница.
Мистер Такер указывает на нее. «Да, черт подери. Именно. Если они не обращают на вас внимание, ну, ничего не поделаешь».

Он складывает руки вокруг рта. «Прекратить драку», — говорит он невидимым заключенным. — «Я сказал „Прекратить драку“». Его голос равнодушен. «Вы не собираетесь прекращать?» — Он притворяется, что выходит за дверь и захлопывает ее. — «Ну, там и сидите!»
«Кто-то выиграет. Кто-то проиграет. Могут оба проиграть, но сделали ли вы свою работу? Да, черт возьми!» Класс разражается смехом.

Мы могли бы попробовать разнять драку, если бы хотели, говорит он, но, поскольку у нас не будет перцового баллончика или дубинки, он это делать не рекомендует. «Мы не будем вам столько платить», — многозначительно говорит он. — «Ваша следующая прибавка к зарплате будет ненамного больше предыдущей. Единственное, что для нас важно, это чтобы вы отправились домой в конце рабочего дня. Точка. Поэтому если эти идиоты хотят порезать друг друга, то счастливой им поножовщины».

Когда мы возвращаемся с перерыва, мистер Такер ставит устройство для запуска слезоточивого газа и картриджи на стол. «В один прекрасный день они могут захватить это учреждение. Во время обеда там восемь сотен заключенных и только два охранника. Но даже наш класс может отбить тюрьму обратно». Он раздает расписки о том, что мы вызываемся подвергнуться действию слезоточивого газа. Если мы их не подпишем, то наше обучение окончено, как и работа здесь. (Когда я позже направлю запрос в ССА, обязаны ли их работники подвергаться слезоточивому газу, их представитель, Стивен Оуэн, ответит, что нет.) «У кого-нибудь из вас есть астма?» — Спрашивает мистер Такер. — «В прошлом классе у двух людей была астма, я сказал: „Ну и ладно, я все равно распылю на вас.“ Можем ли мы распылять газ на заключенных? Ответ — да».

Мы впятером выходим на улицу и встаем в ряд, сцепив руки. Мистер Такер пальцем проверяет направление и силу ветра, после чего бросает картридж со слезоточивым газом. Белое облако газа окутывает нас. Цель — не паниковать, стоять на месте, пока газ не рассеется. Мое горло внезапно начинает гореть, а веки непроизвольно зажмуриваются. Я отчаянно пытаюсь дышать, но у меня получается только задыхаться. «Не бежать!» — кричит мистер Такер кадету, который пытается ковылять вслепую. Я сгибаюсь пополам, меня тошнит. Я слышу, как женщина плачет. Моя верхняя губа вся в соплях. Когда дыхание начинает восстанавливаться, две женщины, сцепленные со мной, обнимают друг друга. Мне тоже хочется обнять их. Мы втроем сдержанно смеемся, пока слезы продолжают течь по щекам.


Карта исправительного центра Уинн. Картинка: Джон Стич

«Никогда не говори „спасибо“»

Наши инструкторы советуют нам носить с собой блокнот, чтобы фиксировать всё, о чём нас будут просить заключенные. Я ношу его в нагрудном кармане и периодически хожу ненадолго в туалет, чтобы записать что-то. Также они призывают потратиться на часы, потому что когда мы протоколируем нарушение правил, важно, чтобы мы точно записывали время. Спустя несколько дней после начала обучения, я получаю по почте наручные часы. Один из винтиков сбоку включает диктофон. Рядом с циферблатом — крошечная камера.

На восьмой день нас снимают с урока по сердечно-легочной реанимации и отправляют внутрь комплекса, в «Вяз» — одно из пяти одноэтажных кирпичных зданий, где содержатся примерно 1 500 заключенных. Когда мы проходим через пост охраны, нам говорят вынуть все из карманов, а также снять обувь и ремни. Это очень нервирует: я отправляю свои часы, ручку, пропуск и мелочь под рентген. Затем прохожу через металлодетектор, а охранник водит металлоискателем по моему телу и ощупывает мою грудь, спину, руки и ноги.

Мы с остальными кадетами собираемся у закрытых ворот — через толстое стекло на нас смотрит надзиратель, нажимает кнопку, и ворота медленно открываются. После того, как мы входим, ворота за нами закрываются, а впереди открываются другие. На стене напротив красуется логотип CCA вместе со словами «Уважение» и «Честность» и почему-то с изображением двух скрещенных морских якорей. Следующие ворота с лязгом открываются, и наша небольшая группа вступает в основную наружную артерию тюрьмы — «бульвар».

Если смотреть сверху, проход имеет Т-образную форму. Он огорожен забором из сетки-рабицы, потолок сделан из гофрированной стали, а пол разделяют на три части желтые линии. Толпящиеся и нервные, мы идем от блока администрации по средней полосе, пока заключенные передвигаются по отведенным им боковым. Я здороваюсь с ними, стараясь показаться раскованным и бесстрашным. Некоторые говорят: «Доброе утро». Другие останавливаются и демонстративно глазеют на кадетов-женщин.

Мы проходим мимо приземистых, тусклых блоков, в которых расположены комнаты свиданий, класс для программирования, медпункт и часовня с воротами, на прутьях которых с помощью сварки изображены слова «Часовня свободы». За воротами расположена фреска с истребителем, сбрасывающим бомбу на горное озеро, вода из которого взмывает в небо, и огромный белоголовый орлан, парящий на фоне американского флага. Затем мы поворачиваем налево, проходим столовую и буфет, где заключенные могут купить что-то перекусить, туалетные принадлежности, курево, плееры и батарейки.

Блоки, расположенные вдоль верхней части «бульвара», построены в виде буквы «Х» и присоединены к главному проходу короткой, закрытой перемычкой. Каждый блок назван каким-либо видом дерева. Большинство — блоки со смешанным населением, где заключенные находятся в общих залах и могут выходить во время проведения занятий и для принятия пищи. «Кипарис» — единственный блок высокой безопасности с раздельным содержанием заключённых, только там они сидят непосредственно в камерах.

В «Кизиле» содержатся заключенные с хорошим поведением, у которых есть особые привилегии, например, дополнительное время для просмотра телепередач; многие работают за пределами блока в местах вроде цеха обработки металла, швейной фабрики или столовой. Некоторые «надежные» даже работают в администрации или за оградой, моя личные машины сотрудников тюрьмы. В «Березе» держат бóльшую часть пожилых, немощных и психически больных заключенных, хотя ничем особенным она и не оборудована. Еще есть «Ясень» и «Вяз», которые заключенные называют «проектами». Здесь живут наиболее проблемные типы.

ИСПРАВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР УИНН
ТЮРЬМА ОБЩЕГО РЕЖИМА ДЛЯ ЗАКЛЮЧЕННЫХ, ОТБЫВАЮЩИХ 50 ЛЕТ ИЛИ МЕНЬШЕ
Число заключенных: около 1 500
75% из них афроамериканцы, 25% белые или другие
Средний возраст заключенных: 36 лет
Среднее время, проведенное в тюрьме: 5,7 лет
Стоимость 1 дня содержания заключённого за счёт средств штата (2015): $34
КАТЕГОРИИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ, СОВЕРШЕННЫХ ЗАКЛЮЧЕННЫМИ
Против жизни и здоровья: 55%
Связанные с оборотом наркотиков: 19%
Против собственности: 13%
Иные виды: 13%


Мы заходим в «Вяз» и идем по голому, блестящему цементному полу. Воздух немного сладкий и затхлый, как одежда заядлого курильщика. В «Вязе» могут содержаться до 352 заключенных. В его центре расположена закрытая восьмиугольная диспетчерская, которую называют «ключ». Внутри «ключевой охранник», неизменно женщина, смотрит видео с 27 камер видеонаблюдения, ведет журнал значимых происшествий и выписывает пропуска, которые позволяют заключенным выходить за пределы блока, например, в школу или спортивный зал. Кроме того, «ключ» — это офис менеджера блока, «смотрящего» блока.

Ближе ко входу каждого помещения расположены два туалета, многоместный писсуар и две раковины. Там находятся два душа, открытые, за исключением метровой стены, отделяющей их от общей зоны. Рядом расположены микроволновка, телефон и аппарат Jpay, с помощью которого заключенные могут платно скачивать песни на их переносные плееры и отправлять короткие, проверяемые электронные письма примерно за 30 центов каждое. В каждом помещении также есть комната с телевизором, которая наполняется до отказа каждый будний день в 12:30 во время любимой телепрограммы заключенных: «Молодые и дерзкие».
Сотрудники и заключенные в Уинн называют надзирателей «свободными людьми». Как и среди заключенных, большинство тюремных охранников этой тюрьмы являются афроамериканцами, больше половины из которых — женщины, и многие из них — матери-одиночки. Но в «Ясене» и «Вязе» надзиратели этажа, которым чаще всех приходится лично разбираться с заключенными, исключительно мужчины. Этажные охранники являются одновременно и мордоворотами, и людьми, с которыми заключенные связываются в первую очередь, если им что-нибудь нужно. Их работа состоит в том, чтобы каждые 30 минут делать проверки — обходить этаж и выяснять, всё ли в порядке. Три раза за 12-часовую смену все движение в тюрьме останавливается, и этажные надзиратели считают заключенных. Практически никогда не бывает больше двух надзирателей на блок с основным населением, а это один человек на 176 заключенных. (Позже в ССA мне сказали, что Управление исправительных учреждений Луизианы (DOC) определило штатное расписание тюрьмы Уинн как «приемлемое».)

В «Вязе» нас ждет Кристиан, высокий белый охранник с немецкой овчаркой на поводке. Он отправляет женщин-курсантов в «ключ» и велит курсантам-мужчинам выстроиться вдоль душевых и туалетов напротив помещения. Мы надеваем латексные перчатки. Заключенные сидят на своих кроватях. Медленно крутятся лопасти двух потолочных вентиляторов. Комната наполнена светом от флюоресцентных ламп; практически все заключенные — афроамериканцы.

Небольшая группа заключенных поднимается с кроватей и движется к душевым. Один из них — с покрытым татуировками телом — заходит в душ передо мной, снимает рубашку и шорты и протягивает их мне для проверки. «Раздвинь анус, повернись, наклонись, присядь на корточки, кашляни», — распоряжается Кристиан. Одним движением мужчина приподнимает свой член, открывает рот, поднимает язык, поворачивается ко мне задом, садится на корточки и кашляет. Затем отдает мне свои сандали и показывает подошвы ног. Я отдаю ему одежду; он снова надевает шорты, проходит мимо меня и уважительно кивает.

Заключенные движутся, словно людской конвейер. «Выйти из о-очереди, при-и-сесть на корточки, кашлянуть», — растягивает слова Кристиан. Он приказывает одному из заключенных раскрыть ладонь, в которой обнаруживается сим-карта. Кристиан отбирает ее, но больше ничего не делает.

В конце концов, телевизионная комната заполняется заключенными. Охранник смотрит на них и улыбается. «Порвите их!», — говорит он, указывая на помещение. Каждый из нас, включая женщин, выбирает себе по кровати. Кристиан говорит одному из курсантов «как следует перетряхнуть кровать № 8 — просто потому что он меня взбесил». Он приказывает нам обыскать все. Я повторяю за другими охранниками, развинчиваю тюбики с зубной пастой и лосьоном. Внутри баночки с вазелином я нахожу самокрутку на одну затяжку, сделанную из ручки, и спрашиваю у Кристиана, что с ней делать. Он забирает ее у меня, бормочет нейтральное «пффф» и швыряет ее на пол. Я обыскиваю матрас, подушку, грязные носки и белье. Пролистываю фотографии детей, замерших в соблазнительных позах женщин, а затем приступаю к новым шкафчикам: лапша, чипсы, зубные протезы, предметы гигиены, арахисовое масло, какао-порошок, печенье, конфеты, соль, заплесневелый хлеб, грязная кружка из-под кофе. Мне попадается черновик новеллы с посвящением «всем жуликам, ублюдкам, борцам и юным гангстерам, проводящим жизнь в погоне за мечтой».

Один из инструкторов замечает, что я аккуратно кладу каждый предмет обратно на то место, откуда я его взял, и говорит мне вытряхнуть все из шкафчиков и оставить лежать на кроватях. Я осматриваю помещение и вижу матрасы, валяющиеся по полу; бумаги и еда разбросаны по кроватям. Посередине пола свалена контрабанда: usb-кабели, переделанные в зарядки для телефона, корытца с маслом, ломтики сыра, таблетки. Я нахожу несколько котлет для гамбургеров, украденных из кафетерия. Охранник велит мне бросить их в кучу.

Заключенные толпятся у окна комнаты с телевизором, наблюдая за тем, как молодая белая девушка-курсант, Мисс Стирлинг, копается в их вещах. Она миловидная и миниатюрная; у нее волосы цвета вороного крыла. Уделяемое ей внимание смущает ее; она считает заключенных грубыми. Ранее на этой неделе она призналась, что отказалась бы провести зэку сердечно-сосудистую реанимацию и не станет пробовать еду из кафетерия, поскольку не хочет «есть ВИЧ». Однако, чем больше времени она проводит с заключенными, тем чаще я замечаю, что внутри нее идет внутренняя борьба. «Я не хочу считать каждого уголовником, потому что сама творила разное в жизни», — говорит она.

Мисс Стерлинг признается, что иногда задумывается о том, не окажется ли здесь однажды отец ее ребенка. Ей не очень нравится демонстрировать удушающие захваты перед всеми, потому что они воскрешают в ее памяти воспоминания о нем. Он готовил мет в их сарае и однажды настолько серьезно избил ее, что повредил ей плечо и колено. «Знаешь косточку в основании шеи? Он вбил мне ее в голову», — рассказала она.

Если он попадет в эту тюрьму, заверяет ее другой курсант, «мы сможем превратить его жизнь в ад». Пока мы перетряхиваем помещение, из комнаты с телевизором выходит заключенный, чтобы получше рассмотреть мисс Стирлинг; она орет на него, чтобы он убирался обратно; он подчиняется.
«Спасибо», — говорит она.
«Она что, только что сказала „спасибо“?» — вопрошает Кристиан. Кучка охранников усмехается.
«Никогда не благодари», — говорит ей женщина-охранник. — «Это лишает власти».


Источник: My four months as a private prison guard, Shane Bauer, Mother Jones, July 2016.
Перевод: Как я 4 месяца проработал охранником в частной тюрьме, Георгий Лешкашели, Кирилл Козловский, Екатерина Евдокимова, Влада Ольшанская, Артём Слободчиков, Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Егор Подольский, Роман Вшивцев, Сергей Разумов, Оля Кузнецова, Алина Халфина, Юрий Гаевский, Полина Пилюгина, Дмитрий Грушин, Никита Пинчук, Александр Поздеев, July 2016.

Все части: (1), (2), (3), (4), (5), (6), (7), (8), (9).
Tags: СМИ, США, бедность, демократия, кризис, медицина, наркотики, неолиберализм, преступность, статистика, тюрьмы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments